Томми очнулся с тяжестью на шее и туманом в голове. Последнее, что он помнил — шумная вечеринка, крики, звон разбитых бутылок. Теперь же его взгляд упирался в сырые каменные стены подвала. Цепь, прикованная к ошейнику, звякнула при попытке пошевелиться.
Его похитителем оказался не бандит с татуировками, а степенный мужчина в аккуратно отглаженной рубашке. Мистер Эванс, как он представился, говорил тихо, но твердо. Он объяснил, что устал читать в газетах о выходках Томми и его компании. Решил действовать.
Первые дни парень метался как зверь в клетке. Ломал мебель, кричал угрозы, пытался вырвать цепь из стены. На силу ответили не кулаками, а спокойствием. Мистер Эванс просто чинил сломанное и снова приковывал цепь.
Потом в подвал начала спускаться миссис Эванс. Она приносила еду и молча садилась на стул, вязала. Иногда читала вслух — не нотации, а просто отрывки из книг. Сначала Томми затыкал уши. Потом начал слушать украдкой.
Дети, двое подростков, тоже нашли к нему подход. Девчонка-старшеклассница как-то принесла гитару и сыграла песню, которую Томми когда-то любил. Ее младший брат, щуплый очкарик, однажды вызвал его на шахматную партию. И проиграл, что странно обрадовало Томми.
Цепь сняли через неделю. Не потому, что перестали бояться побега, а потому, что он сам перестал думать о нем каждую минуту. Жизнь в этом доме текла по странным, непривычным правилам. Здесь завтракали вместе. Спрашивали "как прошел день". Говорили "спасибо".
Как-то вечером, убирая со стола (он стал это делать сам, не понимая почему), Томми услышал, как миссис Эванс сказала мужу: "Он начинает меняться". И поймал себя на мысли, что ему не хочется, чтобы эти слова были ошибкой. Было ли это притворством, попыткой выжить? Или в его душе, за грубой коркой, действительно что-то сдвинулось? Он и сам не мог дать ответ.
